Ранее редакция опубликовала статью кандидата филологических наук Ольги Владимировны Епишевой (г. Иваново) «Война и мир танкиста Баранова. Дневники победной весны» и фрагменты из воспоминаний о пребывании Владимир Федоровича Баранова (1918 – 2007) в фашистском плену. В настоящее время в печати находится книга-альбом «Война и мир танкиста Баранова. Воспоминания. Фотографии». В книгу также войдут воспоминания автора о детстве. Публикуем фрагменты этих воспоминаний.

Обложка книги «Война и мир танкиста Баранова. Воспоминания. Фотографии». В оформлении использован эскиз народного художника России Е.А. Грибова из частной коллекции Ю.А. Шадриной и фото из семейного архива В.Ф. Баранова.

1926 ГОД. НАСТУПИЛА ВЕСНА, А С НЕЙ У КРЕСТЬЯН ПОРА «НАВОЗНИЦЫ». Крестьяне очищают свои скотные дворы от накопившегося за зиму навоза и как удобрение везут его на поля! На поля! Это залог будущего урожая. Период «навозницы» проходит для крестьянина как важное мероприятие, и сделать это надо довольно быстро – развезти навоз по своим земельным наделам, предназначенным под распашку для ярового (весеннего) посева, разбросать его тонким слоем по полосе, а чтобы этот тонкий слой навоза не высох, надо быстро его запахать.

Отец, управившись с  «навозницей» у  себя, в  Студенце, поехал на своем «Негрике» в  Шеломово, помогать дедушке Александру, захватив с собой и меня.

Несмотря на мои восемь лет, мне поручалось сопровождать телегу с навозом в поле, где женщины сбрасывали с телеги навоз кучами на землю, а потом с помощью специальных маленьких вил – «тряселок» – разбрасывали навоз по полосе.

А я с  поля налегке забирался на телегу и, стоя на растопыренных ногах (на телеге-то все-таки был навоз), быстренько уезжал в деревню за очередной порцией навоза. В одну из таких поездок в поле, освободившись от своего «груза», я повернул лошадь в деревню и через какое-то время почувствовал, что моя телега завиляла из стороны в сторону, чего не должно быть. Лошадь остановил, спрыгнул с телеги и увидел, что из оси переднего колеса выпала чека, и тяж, крепившийся к оглобле, с оси свалился. Это то же самое, если бы у автомобиля лопнула рулевая тяга.

Ехать нельзя. Чтобы устранить эту неисправность, надо обязательно распрягать лошадь. Для восьмилетнего мальчика это было не под силу. Мужиков в поле нет, женщины это тоже сделать не смогут, да они и не видели, как я пытался набросить петлю тяжа на переднюю ось телеги, не распрягая лошадь, и, конечно, ничего из этого не получилось. Но меня ждут в деревне, чтобы еще отправить в поле телегу навоза. И я решил ехать. Встал опять в  телеге на ноги, намотал на руки вожжи и послал лошадь вперед тихим шагом, надеясь, что шагом лошадь не разболтает телегу.

Пока ехал до деревни по глубокой колее, колеса из колеи не выскакивали. Но как только выехал в  деревню, колея пропала и колеса пошли по ровному месту вразнос. Телега заходила в разные стороны, лошадь это почувствовала. Мои натянутые вожжи и крики «Тпру-у! Тпру-у!» не возымели на лошадь никакого действия, и она прибавила шаг, потом перешла на рысь, а телега затарахтела еще громче, и болтанка еще сильнее. Все мои попытки тянуть вожжи на себя и продолжать произносить «Тпру-у, тпру-у!» окончательно лошадью не воспринимались.

От такой скачки телегу основательно разболтало, ее сорвало со шкворня, перевернуло. А я чудом оказался на другой стороне от перевернутой телеги с вожжами, навернутыми на руки, и скользящий животом по земле. Вижу впереди мостик через речку, протекающую по деревне. Соображаю, что надо разматывать вожжи с рук, так как на мостике покалечусь. Удалось мне это сделать перед мостиком, оставшись лежать на земле с изодранным животом. А по деревне уже пошел шум: «Мальчишка погиб! Мальчишка погиб!». «Где? Чей?»

От мостика до дома дедушки было близко, и когда они увидели мчавшуюся к дому лошадь без телеги, поняли, что со мной что-то случилось, и побежали к тому месту, где уже собрался народ. Там и увидели дедушка и отец мое распластанное на земле тельце.

Отец со всей осторожностью принес меня домой, а бабушка с  причитаниями приготовила мягкую постель на широкой лавке в  углу, под образами. В  Шеломове была больница, и медицинская помощь ко мне пришла быстро. Фельдшер осмотрел мои раны и царапины, чем-то намазал весь живот и сказал, что я легко отделался, могло бы быть гораздо хуже. Постепенно я отошел от испуга, и дело пошло на поправку. В  поле с  лошадью меня уже больше не посылали.

ОЧЕНЬ ХОРОШО ПОМНЮ И ОСЕНЬ 1926 ГОДА – Я ПОШЕЛ В ПЕРВЫЙ КЛАСС. Школа в селе – это бывшая одноклассная церковно-приходская школа, в которой еще учился мой отец и, таким образом,  для четырех классов помещения не хватало, а размещались только 2, 3 и 4-е классы. Первоклассники же учились в отдельном крестьянском доме, куда я пришел в сентябре 1926 года. Конечно, это было неудобно, и на замену старой школе в дер. Болотниково достраивалась новая, кирпичная, четырехклассная школа, в которую я и пришел в сентябре 1927 года во второй класс. Окончил я ее в 1930 году.

Учеба в этой школе оставила хорошие воспоминания. Это период активной школьной и внешкольной жизни – организация пионерского отряда, пионерские галстуки, пионерские линейки, участие в драмкружке, организованном деревенскими комсомольцами под руководством Павла Плаутина, активиста из дер. Воробьецово. Помню, как я играл роль Гавроша из пьесы о Парижской Коммуне; на сцене баррикады и холостая стрельба из охотничьего ружья и имитация уличного шума восставшего народа.

По вечерам в школе работали кружки для молодежи из окружающих деревень. Для этого была отведена комната, что находилась в конце коридора. Там были книги, шашки, шахматы и другие настольные игры. Несмотря на то, что посетители были в основном великовозрастные, выпивок никогда не было. Один раз в неделю привозили на лошади кинопередвижку. Электричество к киноаппарату поступало от динамомашины, которую возил с собой киномеханик. Чтобы начать показ кинофильма, киномеханик сначала вешал на стену белый экран, затем в конце зрительного зала (коридора) ставил стол, на который водружал киноаппарат. Рядом со столом ставил скамейку, к которой крепил динамомашину – это как бы электростанция. Затем на стол выкладывал железные круглые коробки с кинолентами. 6-7 штук по количеству частей и клал их на стол стопочкой, по порядку номеров. Из коробки №1 (1-я часть) киноленту вставлял сразу в киноаппарат и, попросив кого-то покрутить динамку, проверял свет на экране и расположение кадра и титров. Итак, все подготовлено. Киномеханик выходит к зрителям в соседнее помещение, продает билеты. Билеты проданы, и он же пропускает по этим билетам всех в «зал». Публика (зрители) расселись на скамейках, керосиновые лампы, висящие на стене, притушены, динамика закрутилась, киноаппарат застрекотал, на экране появились титры и «Часть I», и священнодействие началось. Демонстрация фильма (конечно, немого) каждый раз сопровождалась под гармошку Саши Плаутина из дер. Воробьецово. Сашу сажали в центр «зала», и в течение всего фильма он играл разные вальсы и особенно популярные «На сотках Маньчжурии» и «Дунайские волны»! А играть он умел! Когда демонстрация очередной «части» заканчивалась и киномеханик менял очередную «часть», Саша играть переставал.

И еще такая деталь:  а кто будет крутить «динамку»? Это делали мы, мальчишки, и желающих всегда было много, так как проходили в «зал» бесплатно, только надо было покрутить динамомашину в течение демонстрации двух частей, а иногда и меньше. Фильмы состояли из 6-7 частей, и киномеханик брал на эту «работу» троих или четверых мальчишек. А в следующий привоз кинофильма динамомашину крутить уже шли по очереди следующие кандидаты. И так до следующего кинофильма…

Кроме прямого назначения – учить детей и выполнять просветительскую роль среди местной молодежи – в школе еще устраивались собрания жителей близлежащих деревень, читка лекций, вплоть до диспутов. Помню один такой диспут между местным коммунистом Дм. Пантелеевым и священником еще не закрытой тогда сельской церкви отцом Александром Болдыревым. Отец Александр в диспуте одержал верх.

НАЧАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ В МАЕ 1930 ГОДА, А В СЕНТЯБРЕ – УЖЕ 5-Й КЛАСС В ДОЛМАТОВСКОЙ ШКОЛЕ. Изменение в моей жизни существенное. До сих пор мы, деревенские, жили в своем деревенском «мирке», а теперь придется столкнуться с жизнью фабричного района (хотя и смешанной с деревенской) с новыми одноклассниками и фабричными, и из других деревень. А деревень было много. Да и ходить придется не за один километр, как в Болотниково, а за пять километров. И еще: в Болотниково мы ходили шумной ватагой, во все четыре класса. С 1-го по 4-й. Сейчас же, в Долматовскую школу, нас только четверо: я, Костя Артемьев, его сестра Клавка и их двоюродная сестра Лиза Артемьева. Вот и вся наша шумная «ватага»…

         Итак, я опять в 5-м классе. Незнакомая обстановка, незнакомые ученики из разных деревень и фабричных поселков (внизу у фабрики и на горе). Да и учителей – вместо одного в Болотниковской школе стало много – по количеству преподаваемых дисциплин. С каждым годом количество учащихся увеличивалось, тяга к учебе росла, и количество учеников надо было считать уже на сотни.

Помимо основной учебы, можно было занимать себя и по интересам – в кружках, руководимых учителями-энтузиастами. Помогали им  способные ребята из семиклассников, которые были как бы «стержнем» в этих кружках. В радиокружке это Борисов Марк, Григорьев Андрей (пятиклассник). В электрокружке – Доброхотов Александр, Котиков Николай, Хватов Василий. В фотокружке – Котиков Александр.

Радиокружковцы радиофицировали школу, и у них был свой, пусть и игрушечный, но радиоузел, вещающий на школу. Была школа и электрифицирована кружковцами, автономно от фабричного освещения. В школьном подвале поставили движок внутреннего сгорания, он крутил динамомашину, и таким образом кружковцы в учебных и экстремальных случаях заводили свой движок, и школа освещалась от своей, школьной электростанции. Но уж шума от работы этого движка было предостаточно. Но это было сделано руками школьников. В школьном подвальном помещении работали еще кружки – слесарный и столярный. Не помню, что делали «слесари», но «столяры» делали табуретки, и неплохо, это я помню.

Меня заинтересовал фотокружок, и там я получил «азы» фотографирования. Но чтобы заниматься фотосъемкой, нужна фотоаппаратура. Купить тогда ее было невозможно, хотя и был в продаже только что выпущенный фотоаппарат «Фотокор», размер 9х12, с набором кассет, ставящийся на штатив. В фотосправочниках были чертежи на самые простые фотоаппараты – светонепроницаемые ящики, с отверстием для линзы в передней стенке ящика и на задней стенке место для пластинки. Это в какой-то мере повторение камеры «Обскуры», изобретенной во времена Аристотеля.

Первый фотоящик для размера пластинок 6х9 (они были в продаже) я сделал сам. Не ах! Какой-то сам! А для пластинок 9х12 делал мне Миша, уже более квалифицированно, и сохранился до сих пор в деревне, во дворе, под гвоздями. А умелец Саша Котиков сам сделал фотокамеру с мехами, подобие «Фотокора». Это уже  было что-то! Не зря он впоследствии работал в одном из конструкторских бюро в Москве. В 1931 году у меня в руках оказался фотоаппарат заводского изготовления. Коля Платонов из Шеломова (мой родственник), годами старше меня, тоже занимался фотографией, но уезжал учиться в Москву, и аппарат ему был без надобности. Это была фотокамера «Fochtlnder» разм. 9х12 – деревянная, с тремя двухсторонними кассетами. В наборе был штатив, красный фонарь, вмещающий в себя керосиновую лампу и три ванночки. Не помню, а может быть, и не знал, на каких условиях все это было передано мне – все это оказалось у дедушки Александра, а через какое-то время мама принесла из Шеломова домой. И тогда «лабораторию» под столом я прикрыл, организовав ее в бане, сделав там темную комнату. Так занятие в фотокружке для меня стало профессией.

Не оставлял я и кружок рисования, хотя и были уроки изо. Не буду утверждать, что я хорошо рисовал, но что-то получалось. Пробовал себя и в «журналистике», был корреспондентом стенной газеты. Будучи в 6-м классе, помню, как писал статью в стенгазету к годовщине Парижской Коммуны.

А ЧТО МЫ ДЕЛАЛИ ПОСЛЕ УРОКОВ ВЕСНОЙ ИЛИ ОСЕНЬЮ, В ХОРОШУЮ СОЛНЕЧНУЮ ПОГОДУ? Вот прозвенел звонок об окончании последнего урока, и из школы на улицу «вытекают ручейки» ее обитателей. В кучу сбились стайки учеников из Воробьецова, Болотникова, Новой, Студенца, а иногда к нам присоединялись мальчишки и из Хохломы – обсуждаем предстоящую игру в «Гарцах», в лесу, который лежит на нашем пути. Как можно такой лес пройти, не побегав по нему?  Был у нас такой «Чапаев» из Воробьецова, Андрюша Раскатов, любимой игрой для него было в «гражданскую войну». Подходя к «Гарцам», Андрюшка создает отряды «белых» и «красных» и начинается «война!». Главнокомандующий, конечно, Андрей. Но есть и Буденный, и Ворошилов, а без Чапаева тем более нельзя. Девчонкам это не интересно, они уходят домой, а мы, «заряжаясь» энергией, бегаем по лесу, то «красные» за «белыми», то «белые» за «красными», и так в течение двух или трех часов.

В НАРОДЕ ГОВОРЯТ: «ТРОИЦА – ЗЕМЛЯ ТРАВОЙ ПОКРОЕТСЯ». Для деревенских жителей это, конечно, важно. Видимо, поэтому  в этот день в селе Никола-Мера устраивалось народное гулянье с водосвятием, на широком лугу под селом, на берегу р. Меры. И «гвоздем» этого гулянья были конные скачки деревенских наездников. За много дней до Троицы в деревнях подбирали хороших лошадей для участия в скачках и, конечно, ловких «кавалеристов». Называлось это гулянье непонятным словом «Водокша». Где-то в середине 20-х годов я со своими сверстниками тоже пришел на «Водокшу». День был теплый, солнечный, именно праздничный. Народу много, одеты по-праздничному.

Сначала был молебен на берегу р. Меры. Были вынесены из церкви иконы, хоругви, крест и фонарь и установлены на специальные козлы из жердей. Священники брали из реки воду и освящали ее. Все это сопровождалось колокольным звоном. По окончании богослужения и водосвятия начались конные состязания.

Желающих показать умение езды верхом на лошади без седла да показать резвость своего коня нашлось много. Были участники из всех деревень Шеломовской волости. Из нашей деревни приехал мой брат Михаил на своем «Негрике». Но кто на нем будет скакать? Михаил сначала хотел ехать сам, но потом от этой мысли отказался, так как посчитал, что проехать на галопирующей лошади без седла он не сможет. Кому передать «Негрика»?

Таким мастером – виртуозом в нашей деревне был Илья Баранов, и Миша поручил ему поскакать на «Негрике». Илья согласился. Занял ли он призовое место, я не помню. Но то, что Илья проехал хорошо, об этом говорили зрители.

Материал подготовил Илья Лебедев.

Текст воспоминаний Владимира Федоровича Баранова войдет в книгу-альбом «Война и мир танкиста Баранова. Воспоминания. Фотографии».  Проект реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив: фондкультурныхинициатив.рф